Первое большое интервью с Николаем Солодниковым. 

«ещёнепознер», жизнь как чудо, нижнее бельё

Проекту «ещёнепознер» исполнился год. Что за этот период вы поняли про русский YouTube?

У этой платформы в России огромные перспективы. Есть ещё огромное количество направлений, которые могли бы развиваться в ютубе за счёт журналистской и публицистической деятельности. 

И я совсем не склонен переживать по поводу контента, который довольно регулярно попадает в тренды. YouTube — пространство, где все чувствуют себя свободно и комфортно.

Даже в условиях закона о суверенном интернете?

Конечно. Закрывать YouTube в России никто, конечно, не будет. Лишить детей счастья смотреть, как папа с ребёнком собирают Lego, обидеть эти 150 миллионов человек – серьёзный политический риск.

Самое яркое впечатление от годичной работы над проектом?

Это, конечно, люди. Сами герои. Ощущение встречи с чудом. На протяжении нескольких десятилетий сложилось впечатление, что эти люди просто живут и живут рядом с нами. Юрий Борисович Норштейн или Александр Николаевич Сокуров – ну режиссёр и режиссёр, ну снял там что-то. Или композитор Мартынов – ну да, композитор. 

Но если на секунду остановиться и посмотреть на этой с другой стороны, то обнаружишь, что рядом с нами живут люди, которые являются воплощением великой русской и мировой культуры. Культура жива, и это чудо. 

Важно об этом помнить. Как и о смерти. Ты живой – и это невероятное счастье. Какое счастье, что тебе, мне повезло родиться на этот свет. Мы живём. И это не должно «приедаться» – ну да, ну день, ну ещё день. Но придёт смерть и «у неё будут твои глаза» и точка. 

Почему вы намеренно отказались от формата классического интервью?

А потому что я не журналист. Я не чувствую себя настоящим журналистом, у меня нет специального образования. Мне кажется, у нас есть два интервьюера, которые, на мой взгляд, соответствуют этому очень серьёзному званию — журналист. Это моя жена, Катерина Гордеева, и Юрий Дудь – два человека, которые блестяще с этой работой справляются. 

А я не журналист и никогда им не был. Мне неинтересно задавать острые вопросы, разбираться в проблеме по-журналистски. Это не моя профессия. Я – библиотекарь. И продолжаю этим библиотечным делом заниматься в пространстве ютуба. 

Когда я смотрю на себя в «непознере» со стороны, то вижу человека, который сидит с приоткрытым ртом и внимательно полтора часа слушает. Это то главное, чему меня книжки научили. Внимательно слушать. Предмет работы всей моей жизни – это книги. А что такое работа с книгой: ты её открываешь, и вперёд – она тебе отдаёт всё, и ты ей отдаёшь всего себя. Свои чувства и эмоции. Здесь то же самое.

Выпуск с Мединским. Многие, например, Илья Азар, в фейсбуке писали, что это пример как не надо делать интервью. Вы же ответили, что для вас это комплимент. Почему?

Он абсолютно прав. Это как раз пример библиотечной работы, так с книжкой надо работать, а интервью так делать не надо.

Мне неинтересно задавать ему те вопросы, которые задал бы Илья Азар. Его звание блестящего интервьюера никуда не девается, его материалы навсегда останутся в истории журналистики. Но мне неинтересно брать интервью так, как Юра, как Илья. Мне интересно открыть человека как книжку, которую я ещё не прочитал

А удалось в итоге получить желаемое?

Мне там, на месте, разговор понравился. А итоговый результат понравился меньше. Были проблемы – возможно, пространство не очень правильно выбрано, не знаю. Были разговоры и поудачнее, ничего не могу сказать. Возможно, это ощущение связано с критикой, которая раздалась со всех сторон – ты всё равно не можешь на неё не реагировать, и твоё отношение меняется: думаешь, что, может быть, всё не так интересно, как тебе казалось. Но я бы не стал перезаписывать это интервью.

«Ещёнепознер» – альтернатива «вДудя» для интеллектуалов. Но у него много проблем

Документалка про «Норд-Ост». Телеграм-канал «Беспощадный пиарщик» обвинил Катерину Гордееву в копировании Дудя. Насколько справедливо это заявление?

Честно говорю: я не смотрел последние большие фильмы Юры. Последняя картина, которую я видел целиком – это про «Колыму». Думаю, что Катя не ориентировалась на Юру, когда делала эту работу. Начинала она точно до выхода «Беслана». 

Тем более, делала всё в очень сложных условиях – ей было важно выпустить фильм к дате, 26-му числу, когда был штурм. Из-за этого пришлось в кратчайшие сроки взять невероятно количество интервью – колоссальное количество перелётов, монтаж тоже делался в ограниченные сроки. Возможно, если бы она могла потратить больше времени, всё выглядело бы как-то иначе. Хотя фундаментально, думаю, мало что изменилось бы. 

Будут ли ещё на канале подобные фильмы?

Честно говоря, не знаю. «Почему нет?» как говорит Пинхасов. 

Вы говорили, что с Серебряковым не получилось интервью. Были ещё подобные случаи?

Нет, не было. Могу только сказать, что было интервью, которое мы перезаписывали два раза – с Улицкой Людмилой Евгеньевной. Я очень её люблю, мы по-человечески очень дружим. Когда я приехал первый раз делать с ней материал, мы как обычно сели вдвоём за стол и стали беседовать. Потом я посмотрел исходники и понял, что она настолько самодостаточный человек в кадре, что присутствие вас или меня её неосознанно сбивает –  у неё свой темпо-ритм, который мне нельзя сбивать – может пострадать мысль, которую человек хочет донести.

Я позвонил ей, сказал: «Я три вопроса забыли задать. Можно, приедем и дозапишем?» Приехали, спрятался за камеру и перезаписали всю программу. 

Мне иногда кажется, что у вас челлендж – постоянно подбирать разные форматы для собеседников.

Это не челлендж, а уважение к собеседнику. Для нас принципиально важно, чтобы человеку было максимально комфортно. Чтобы пространство, манера съёмки, музыка соответствовали масштабу этого человек, каким он нам представляется.

Музыка, например, часто подбирается ещё до того, как начинает сниматься программа. Мы созваниваемся с нашим режиссёром Сашей Крецан и решаем: «Вот это должно выглядеть так, как звучит вот эта музыка».

В интервью с Николаем из Shortparis вы говорили, что создание проекта – это уже коммерческое самоубийство. Что вы имели в виду? 

Ну, представьте себе: могли ли мы предположить, что композитора Мартынова суммарно посмотрят два с половиной стадиона «Олимпийский»?

Конечно, когда это всё начиналось, мы задумывались: «Блин, как это – делать материал с человеком, которого в ютубе смотрит тысяча человек?» Задача была – сломать эту перегородку и собрать вокруг этого интервью тех, кому в какой-то степени знаком условный Мартынов или тех, кому он может быть принципиально интересен. То есть когда мы можем донести до человека: это надо слушать, это надо смотреть. Если бы получилось – получилось, если бы нет – это и есть такое коммерческое самоубийство.

А вы не собираетесь приглашать суперпопулярных людей? В одном из интервью, перечисляя интересных вам героев, назвали Бузову.

Да я пошутил просто. Периодически у меня возникает такое желание и продумываю в голове, как бы это могло быть. Но понимаю, что список из тех, с кем я должен, в хорошем смысле слова, поговорить, и так слишком длинный. 

Но базовая цель у вас сейчас просветительская?

Нет. Не думаю, что это правильно. Я могу только вернуться к началу разговора и напомнить, что культура больше, чем  просветительство. Понятие «культура» не вмещается в понятие «просвещение». Культура как чудо – это то, что ты не в состоянии до конца осмыслить и понять. 

Знаешь, я иногда встречаю на улице какого-нибудь знакомого: «Смотрел картину Сокурова «Фауст»?» – «Нет, не смотрел». И вот у тебя есть три секунды, чтобы объяснить, почему это важно посмотреть. И ты говоришь: «Б**дь! Ну это п***ец!» и руками взмахиваешь. Примерно вот, что такое программа «ещёнепознер». Вот я посмотрел «Фауста» и даже не знаю, как обьяснить это счастье. Но я могу им поделиться. 

Мы не упрощаем – это тоже важный момент. Просветительство сейчас – это когда люди сидят и говорят: «Так, надо просвещать страну. Что будем делать? Будем делать простые форматы, которые будут рассказывать о сложном». Вот и получается «Война и мир за 30 секунд» или «История Византии за 10 минут». Это не наша история.

А как вяжется фраза про «коммерческое самоубийство» с тем, что рекламы у вас становится всё больше?

Так бывает. Самоубийство на какое-то время отменяется. 

Полгода назад вы говорили, что ничего не заработали с проекта. Сейчас ситуация изменилась?

Самое главное, что проект находится в том состоянии, когда мы можем снимать так, как это в нашем представлении соответствует масштабу героя; у нас работают те монтажёры, с которыми нам важно работать. В этом была и остаётся сверхзадача. Мы её выполняем. 

А живем мы все довольно скромно, на самом деле. У меня например нет ни своего дома, ни квартиры. Есть машина, старенький Chrysler, но и это, скорее, Катина заслуга, а не моя. Зато есть пятеро детей и няня. 

Реклама женского нижнего белья. Что это было?

Это шикарно! Шикарно! Во-первых, для нас было огромной честью работать с таким брендом. Нам написала девушка Катя, которая является поклонницей программы и представляет бренд, в том числе в России, и она предложила нам что-нибудь придумать вместе. В итоге мы поехали в Париж, были на показе во время недели моды. Мы записали рекламу, записали Отара Давидовича Иоселиани, записали пару «Закладок» там. По-моему, реклама удалась. Самый популярный комментарий такой: «Можно смотреть вечно на три вещи: на воду, на огонь и на Солодникова, рекламирующего трусики». Это же прекрасно! Ничего ужасного мы не сделали. Всем понравилось, все очень довольны!

То есть можно сказать, что благодаря женскому белью вам удалось записать интервью с Отар Давидычем? 

В том числе – конечно!

Ещё один мем «ещёнепознера» – ваше выражение лица. Вы правда так сильно переживаете всё во время интервью?

Правда. Абсолютно искренне. Я же не журналист. Я иду на встречу как tabula rasa, абсолютно чистый лист. Единственная подготовка, которая происходит – подготовка эмоциональная. Я стараюсь в течение дня, который предшествует интервью, поймать ту эмоцию внутри себя, которая важна мне для разговора с этим героем. Это первое. 

А, во-вторых, я всегда внимательно слушаю то, что мне говорят. Не просто слова, а стараюсь услышать то, что словами не проговаривается. 

Вспомните три самых ярких эпизода из жизни, которые заставили вас расплакаться. 

Смерть отца. 

Я часто плачу на концертах классической музыки. Я нечасто хожу, но те музыканты, чьи концерты я посещаю, заставляют меня рыдать. Григорий Соколов – любой концерт.

Кино. Искусство в целом. В музее могу расплакаться. В галерее Боргезе у статуи Бернини – легко. Не в том смысле, что по щёлчку пальцев. Я о том, что это настолько непостижимо! То есть от состояния невероятного счастья. Думаю: «Какой я счастливый человек! Чем я заслужил возможность рядом с этим сейчас находиться и видеть это?». 

А что случилось на интервью с Любовью Аркус? Вы там совсем разрыдались и почему-то выбрали стратегию говорить о покойниках, хотя она явно не очень хотела. 

Говорил, потому что они для меня не покойники. Было реальное ощущение, что все они находятся в комнате. Люба в этом смысле уникальный человек, она же медиум! Она реальный проводник между нами и ими. Для меня Добротворский, которого я ни разу не видел, был просто живой в этой комнате. Так же как и Герман, и Тарковский, которых я не видел никогда в жизни. 

Но с другой стороны, я её не спрашивал про фонд, про неё саму. Но я ничего не могу поделать с этим. Диктатура интуиции. Внутренне я был абсолютно уверен, что мне надо об этом сейчас говорить. Об этих людях. И самому себе я врать не могу. Происходит эмоциональная сшибка: ты чувствуешь ответственность перед самим собой, а с другой стороны сидит Люба, которая не понимает, почему ты так себя ведёшь и спрашиваешь «не о том». Потом когда она ещё села рядом, обняла меня и начала петь «Прощайте, скалистые горы!»… Блин, ну как тут не расплакаться.

Почему Летов?

Потому что для меня он тоже один из проводников между этим миром и тем миром, который я ещё не вижу. Я помню чувство, с которым смотрел концерт «Сияние обрушится вниз». Это концерт за десять дней до смерти. Если увидишь эту картину, то поймёшь, что Летов смотрит в зал, но уже не видит этот зал. А видит то, что никто в этом зале не видит. Реально человек одной ногой стоит там, о чём мы ничего не знаем.

И, знаешь, у меня всегда были такие чувства, связанные с «Гражданской обороной». Я не являюсь поклонником раннего творчества. Начал слушать их со «Звездопада». Поздний период творчества – это моё. Он меня совершенно перелопатил. Для меня Летов – фигура сопоставимая с Достоевским, Толстым, поэтами начала XX века. У всех нас был момент счастья, когда мы увидели, как Massive Attack его песню исполняют. Но у меня не было чувства: «Блин, да как это возможно?» Это нормально. Часто нерусский человек лучше чувствует масштаб русской культуры. Это как раз тот случай, когда со стороны виднее. Летов – человек мирового масштаба, как Ницше, например. 

С кем бы из ушедших на тот свет людей вы бы очень хотели сделать интервью?

Их очень много. Больше, чем живых. Леонардо, Тарковский, Лев Толстой…

Может быть, кто-то из тех, кто не так давно умер?

Я очень жалею, что не успел поговорить с Кирой Муратовой, с Германом. 

Много живых, с кем я очень бы хотел поговорить, но не получается. Арво Пярт, Григорий Соколов. Пярт взял табу, он не общается с журналистами. Соколов редко даёт интервью, но в его отношении я не теряю надежды. Но я не пробую с ним связаться постоянно, а жду момента. Благодаря Пинхасову я погрузился в мир Картье-Брессона и прочитал книгу его интервью. Мне нравится это понятие «решающий момент» – вот я и жду этого момента. 

Есть, конечно, и те кто ближе. Я бы с удовольствием с Оксимироном пообщался.  

А о чём бы вы поговорили с Оксимироном?

Про историю мировой культуры – про литературу, про музыку, про близких, про друзей. То, что обычно проходит мимо. Мы тут говорили с Верой Полозковой, которая его хорошо знает. Она сказала, что Мирон хотел бы стать переводчиком, если бы не получилось с музыкой. Я бы с удовольствием про всё это поговорил. 

Кого вы сами смотрите на YouTube

Никого регулярно не смотрю. Я всё свободное время стараюсь отдавать книжкам или фильмам. Тем более, что книжка тебя просто физически выламывает из того пространства, в котором ты и так находишься всё время, и погружает в совершенно новое – это важно, это оказывает такой отрезвляющий эффект. 

В ютубе смотрю иногда «Бесогон-ТВ». Важно знать взгляд на какие-то важные вещи, но с другой стороны. Никита Сергеевич находится по ту сторону и для него это тоже важно. Он бесконечно талантливый человек и даже в «Бесогоне» таким остаётся.

А с ним бы вы пообщались?

С удовольствием! Но я, честно говоря, пока сам не предлагал. Наверное, должно ещё пройти какое-то время после Юриного интервью, года два подождём. Я бы с ним исключительно про кино и искусство поговорил. 

У него есть замечательный документальный сериал, который мало кто видел, по-моему, я один его пересматриваю периодически. Где-то в 90-х снятый, о русских художниках, который называется «Сентиментальное путешествие на мою Родину». На протяжении пяти серий он рассказывает о своих любимых авторах. Там Венецианов, Коровин, Репин – фантастически рассказывает! Это действительно то, что может пробудить в человеке любовь к русскому искусству. Более того вам скажу: я по-другому посмотрел на XIX век в русской живописи, благодаря Никите Сергеевичу. Многим не нравится, но мне нравится.

У него ещё есть документальные картины про маму и папу, которые так и называются – «Мама», «Папа». Их тоже мало кто видел. 

Кадетский корпус, работа грузчиком, большая семья

В 90-е вы учились в кадетском корпусе. Насколько тяжело было в то время постоянно жить в условиях казармы?

Совершенно нормально. Нас жило там 30 человек. Я уехал из маленького смоленского городка Демидов. Скорее, поначалу было сложно психологически – по маме скучал, по улице, по друзьям. Но это быстро проходит. Там единственное желание касается отношений со свободой — не пропустить увольнение. А увольнения лишали за всё – за учёбу, за поведение, в наряд могли отправить. 

Вспомните какую-нибудь яркую историю из того периода.

Есть смешная история, когда я в свой первый наряд заснул на тумбочке. Мне досталось время с двух до четырёх часов ночи. А это первый курс. Я заснул и проснулся от грохота в дверь. Просто грохот стоит. Это проверка идёт. Открываю – а там майор: «Как ты мог? Кадет! Заснуть! На посту!» А я просто стоял на тумбочке и так стоя заснул. В итоге лишили увольнения. Потом я уже старался увольнений не пропускать. 

Дедовщины тогда ещё никакой не было – у нас были очень хорошие ребята третьекурсники, смотрел на них как на образец. Таких учреждений тогда ещё было мало, а люди на улице ещё оборачивались, видя тебя в форме. 

Вы же не закончили обучение в итоге.

Три месяца недоучился. Там была такая штука, что всех обязательно распределяли в военные училища. Хочешь ты или не хочешь, но, как правило, твои документы брали и отправляли. То есть своей учёбой ты заслужил ехать в Саратов или в Казань. А мне совсем не хотелось дальше быть военным. Плюс сложный возраст – хотелось к друзьям, на свободу. Просто эмоционально сорвался – доходишь до точки и понимаешь, что дальше нет. В мае был выпуск, а в феврале я написал заявление об уходе. 

Большие могли быть последствия – надо было школу закончить за три месяца, аттестат получить. Я вернулся в свой маленький город, доучился и поступил в итоге в Смоленский институт искусств. Там два года проучился, потом в Москву перевёлся, а из Москвы – в Петербург. И в Петербурге уже закончил университет. 

Этот опыт, конечно, повлиял на меня – понял, что мужчина должен быть посдержаннее в своих поступках, особенно в тех, которые могут отразиться не только на твоей жизни, но и на жизни близких. Вообще я студенческие годы не люблю, они очень насыщены эмоциональным хаосом. 

Но это же всё равно лучшее время.

Нет. Для меня — нет. Для меня лучшее время — это когда появились дети. Это момент, когда ты своё внутреннее чувство ответственности перед этим миром можешь как-то реализовать. Дети – это настоящая жизнь. Только ребёнок даёт тебе подлинное понимание того, что ты отвечаешь ещё за кого-то в этом мире.

Каково быть многодетным отцом?

Это невероятное счастье! Иногда взгляд замыливается и забываешь о таком. Но потом сидишь за столом, а по флангам – твои дети, жена, няня, бабушки и дедушки. И ты думаешь: «Блин, какой ты счастливый человек!» Вот это всё «Папа! Папа!» Что-то рассказывают постоянно – в счастливые и несчастливые моменты. Они же ещё все разные. Это огромное счастье! 

Я же правильно понимаю, что дети появились после тридцати?

У меня родился сын Петя в 2010-м году. Потом, когда мы поженились с Катей в 2014-м, Гоша и Саша. Потом родился Яша, и вот Лиза. То есть Петя петербуржец, Саша с Гошей москвичи, Яша – петербуржец, а Лиза – рижанка. 

А как вы согласились участвовать в «Орёл и Решка. Семья»?

Да с огромным удовольствием! У нас есть хороший друг Николай Борисович Картозия. Я с ним познакомился намного позже, а Катя ещё давно с ним работала на НТВ. А я всегда считал, что то НТВ – это лучшее телевидение в истории России, которое я знал. Это были самые талантливые люди – сейчас вот кто-то на ютубе, кто-то на «Пятнице».

И вот как-то Коля к нам приехал поговорить и предложил: «А давайте поучаствуете у нас в проекте – поедете с Сашей и Гошей путешествовать». Мы с радостью согласились. Это же возможность побывать там, куда сам бы не полетел. А здесь – Япония, ЮАР, Сингаур, Бали, Арабские Эмираты. Это же счастье! Ещё и деньги за это платят.

А как это снимается? Слышал, что отели разрешают только зайти поснимать по-быстрому.

Неправда. Не могу рассказывать какие-то вещи такие по контракту, но то, как всё выглядит на экране – это максимально реально. Процентов на 90, честно. В нашем случае так.  

ТЭФИ неожиданностью стал?

Я считаю, что этот ТЭФИ заслужили наши дети. Это же номинация за программу для детей и подростков. Считаю, что наши дети блестяще ведут себя перед камерой. Не знаю, откуда у них это – от мамы, наверное. Это их премия, а мы с Катей так, за компанию. Но приятно, да, стоит дома статуэтка.

Вернёмся ко временам вашей молодости. В одном из выступлений вы рассказывали, что два года работали грузчиком на складе.

Да, это счастливое время. Работал в Москве на складе, носил трубы полипропиленовые и всякую фурнитуру к ним. Вспоминаю это время часто и с удовольствием, потому что в этой работе у тебя тело всё время занято, а голова свободна. Я обклеил всю подсобку цитатами из Мамардашвили и Бродского. Сидишь там, пока заказчика ждёшь, играешь в нарды. И чтобы скучно не было, я смотрел на стены и стихи учил, «Сретенье» Бродского, например. Ты работаешь, а думаешь о том, о чём тебе надо думать. Очень круто! Это сильно отличается от работы в офисе. Ты физически развиваешься и интеллектуально. 

В 2004-м году я окончательно вернулся в Питер. Первым местом работы тоже был склад какой-то. Но там был адский ад какой-то: деньги не платили совсем, хотя трудились мы серьёзно. И после этого я уже пошёл работать в книжные и музыкальные магазины. Там тоже возможности колоссальные: работаешь и одновременно читаешь или слушаешь. А потом уже в 2005 году пошёл преподавать. И с этого момента уже семь лет работал учителем.

Можете в трёх тезисах объяснить, чем крута работа учителем, учитывая, что в России она не очень престижная и не очень прибыльная?

Да, моя первая зарплата была четыре тысячи рублей. Это 2005 год, то есть тогда это были очень маленькие деньги.

Но я помню, что мама сказала: «Ты обязательно должен этим заниматься» и что они меня поддержат. Я помню, что у меня первое время тоже трепет какой-то был перед учительской работы. При этом для меня примером были не соотечественники-коллеги, а французы, которых я тогда много читал. Они же все преподавали в Collège de France – Фуко, Сартр, Деррида и так далее. И я думал: «Блин, как это круто!». 

Стоп. Вы действительно рассказывали школьникам про французскую мысль XX века?

Это было да, это было серьёзно. За это меня очень любили. У нас же была не просто школа, а Российский колледж традиционный культуры, один из филиалов которого располагается в городе Пушкин, Царское село. А жил я в Павловске. Во-первых, это идеальный маршрут, понимаешь? Утром садишься в Павловске и мимо Екатерининского парка едешь в Пушкин, а колледж находится рядом с Александровским парком. Я в этом во всём жил и работал. Это абсолютная фантастика! Просто невероятная красота, особенно осенью и зимой.

У нас там учились ребята после девятого класса. То есть столяры, швеи, повара – ребята конкретные: из Купчино, Колпино, Павловска, Шушар, Пушкина. Это ребята из пролетарских семей. А я на протяжении семи лет им реально рассказывал обо всём этом. Но, как это ни поразительно, хорошие ребята были в основном: красивые, умные, не испорченные вот этой х**нёй, которая касается «золотой молодёжи». Фантастика просто! 

Мы смотрели Звягинцева, Тарковского, Параджанова. Я ещё тогда работал в магазине «Фонотека» на Марата, который открыла Аня Кудрявцева – я был одним из первых, кто пришёл туда работать. Мы с Аней дружим до сих пор. Тогда там ещё не было винила даже, только диски. И у меня была гигантская коллекция дисков – я перезаписывал или покупал всё, что там было. Насмотрелся и наслушался всего за эти годы. И мы с детьми смотрели Вуди Аллена, Бергмана…

Я не верю, что девятикласснику интересно смотреть Бергмана.

Во-первых, это занятие – деваться некуда, ахах. А я знал, что это надо и важно. Бергмана, может, и сложно, но Тарковского мы всего смотрели. Сокурова, опять же, «Русский ковчег» – обязательная вещь. 

А, во-вторых, я был значительно моложе людей, которые там преподавали. И знания мои сильно отличались от всего остального. Поэтому дети тоже тянулись.

Я колледж вспоминаю с чувством невероятного счастья. Только денег платили мало. Хотя потом получал чуть ли не больше всех там. А потом ещё и в конкурсе «Учитель года» победил – какую-то премию дали. 

Но всё-таки: три тезиса, почему быть учителем в России – круто. 

Первое: там ты понимаешь, что мир очень разный и все люди разные. И со всеми надо учиться находить общий язык.

Во-вторых, это воспитывает в тебе понимание, что результат не может приходить быстро. Тебе что-то кажется абсолютно безнадёжным, но проходит четыре года – и всё получилось. Три года тупой и перманентной работы дают результат. 

Третье. Без пафоса, но если ты хочешь послужить Родине, сделать что-то для своей страны по-настоящему, то работа учителя – одно из тех мест, которые для этого созданы.

А как вы вообще жили на такую зарплату в то время?

Мне помогали родители. Но жил я очень скромно, прямо скажем. Мне знакомая сдавала квартиру в Павловске. Даже не в самом Павловске – там есть Институт растениеводства и рядом яблочные сады, уходящие в гору. И там стоят три дома, построенные для тех, кто работал в этом институте – уже за чертой Павловска. Это были какие-то совсем небольшие деньги. Я в то время ничего себе не позволял: в рестораны не ходил, книжки покупал в букинистических магазинах и только те, что мог себе позволить. А для этого надо было прилично походить ногами. Помню, специально приезжал на выходные, и у меня было 5-6 обязательных адресов. Одежду дорогую я не покупал, за границу не ездил – впервые выехал только в 2013-м году. 

Юрий Дудь бы сейчас удивился.

Юрий Дудь мог бы и удивиться, но с 2013 года я налетал раза в четыре больше него, ахах. По работе в основном, конечно.

Вы не раз говорили, что до сих пор считаете себя библиотекарем. Что сегодня представляет собой российская библиотека и работа библиотекарем?

Я много об этом много говорил в период работы библиотекарем и, честно говоря, до сих пор ничего не изменилось. К сожалению, это институт, который требует очень серьёзной реформы. Но, чему меня научила работа в библиотеке и работа в колледже, это о чём я уже сказал – быстрого результата не бывает. Реформа библиотечного института не может быть быстрой, но она должна быть неотвратимой. 

Чтобы долго не рассказывать: заезжаешь в Хельсинки в публичную библиотеку и видишь огромное открытое пространство, наполненное книгами и, самое главное, заполненное людьми. И они там находятся с утра до вечера: кто-то книжки читает, кто-то играет в детской комнате с детьми, кто-то читает газеты, кто-то кофе пьёт, кто-то в ресторане сидит. Даже в латвийской государственной библиотеке есть ресторан – ты можешь выпить бокал вина и книжку почитать. Это пространство, которое связано с жизнью, которая есть сейчас. 

А наши библиотеки, к сожалению, с нашей современной жизнью связаны мало. А связь эту надо восстанавливать. При этом сохраняя лучшее, что в российских библиотеках есть – это фонды, часто это библиотекари: начальство часто плохое, а вот библиотекари в основном люди святые. Но, как и в других сферах нашего государства, до таких реформ надо дожить.

А в чём заключалась ваша работа в «Маяковке»?

Я проводил там «Диалоги» каждый месяц. Это большая работа. Я занимался связями с общественностью, появилась такая должность – заместитель директора по связям с общественностью. Я комментировал те или иные события. Старался сделать «Маяковку» частью большого общественного пространства. Она должна была вернутся в мир медиа, что, собственно, и случилось. 

Там стали происходить самые разные события, которые, так или иначе, отражались в СМИ. Это я начал делать ещё до того, как пришёл туда работать. Но наша история, которая проходила параллельно с московской реформой библиотек, тоже ничем в итоге не завершилась. Но набивать шишки – это тоже важно. 

Вам не кажется, что даже при всём этом, библиотеки – пережиток прошлого?

Да нет, конечно. Съезди в Хельсинки, посмотри – это о***нно! Это лучше, чем торговый центр, в котором масса людей проводят 80 процентов своего времени. А в Хельсинки у людей есть выбор: ты можешь пойти в торговый центр, где тоже вечная весна в одиночной камере, либо можешь пойти в библиотеку. И библиотека выиграет качественно по всем направлениям: кофе лучше, газеты свежее, ресторан лучше, ещё и книжки, и детские комнаты, и пятое-десятое. 

Нет, не пережиток совсем. Уверяю, скоро мы будем наблюдать возврат к сложным вещам. Мода на простоту вообще пройдёт. Знаешь, как говорят: «Всё просто!» Но в какой-то момент все вернутся к понимаю того , что «всё сложно». И библиотека в этом смысле сильно пригодится. 

Как создавалась «Открытая библиотека»? Это ваша инициатива?

Моя инициатива. Мы и «непознера» делаем в основном с ребятами, с которыми создавали «Открытую библиотеку». Это Егор, который сидит слева [Егор Крецан – директор «Зенита» по новым медиа], супруга Егора – Саша Крецан. Она режиссер ещенепознера. Глаза проекта. Вообще невероятного таланта человек. Недавно к нам присоединился Саша Туполев в качестве продюсера, есть Паша Мальцев, который помогает с соцсетями и сайтом. Ну, и конечно лучшие на свете операторы и монтажеры. Это не для красного словца. Правда, наши ребята самые лучшие.

Мне «Открытая библиотека» всегда напоминала какие-то салонные споры и публичные чтения из России XIX века, где формировались оппозиционные движения. 

Может быть. Но мы точно никогда не причисляли себя к оппозиционерам. У нас выступали люди очень разные: от Александра Андреевича Проханова до Мединского. Мы всегда находились на позиции того, что в сложности вся красота. У многих есть понимание, что вот – должно быть именно так, как они думают. Но нет – должно быть сложно. В этом смысле «Открытая библиотека» доказывала: «Ребзя, в стране всегда есть место, где мы можем спокойно собраться и поговорить, даже не придя к единому мнению».

Вот это состояние эмоционального апокалипсиса, которое у нас в стране царит довольно долго, когда все только орут бесконечно. Владимир Соловьёв вон рекорд Гиннеса поставил – пять часов в прямом эфире. Так не должно быть. Не надо таких рекордов. Это вредно для всех. 

Как вы думаете, почему случилась история с обысками в библиотеке и кем она была организована?

Я думаю, это сугубо местная история. Она же продлилась недолго – в июле мы уехали, а в октябре уже вернулись. И не куда-нибудь, и даже не в «Маяковку», а в Государственный Эрмитаж. 

Вы много говорили об угрозах в связи с приглашением Мустафы Найема [украинского журналиста, чьё участие в «Диалогах» вызвало острую реакцию у русских националистов]. Но ни разу не конкретизировали, что именно это были за угрозы и почему посчитали их реальными.

Представители некоторых православно-патриотических организаций были, скажем так, не рады Диалогам. Писали, звонили. Мы их в какой-то момент пригласили в библиотеку — поговорили, они задали все свои вопросы и получили на них ответы. Каждый остался при своём мнении. Но диалог состоялся. 

Вы – известный оппозиционер…

Я?

А разве нет? 

Ну, хорошо. 

Стоп. Вас же не устраивает политика Путина?

Меня не устраивает Путин как олицетворение высшей власти в стране, которая за последние двадцать лет не решила проблемы, которые мне кажутся самыми важными в нашей стране. 

Первая – институт детства. Он полностью уничтожен и разрушен. Наши дети не находятся в безопасности. Я бы для наших детей делал намного больше – в самой широкой формулировке.

Второе – инвалиды. Я хочу, чтобы в нашей стране инвалиды чувствовали себя комфортно. Для меня это важно.

Третье – старики. Хочу, чтобы в нашей стране старики были защищены и чувствовали себя комфортно. И жили достойно. Не менее достойно, чем старики в старой-доброй Европе.

Вот три вещи, которые являются моими главными претензиями к Владимиру Путину, который руководит страной двадцать лет. Можно из каждой этой истории разбивать на блоки разные темы. Как история с обезболивающими для детей и так далее. Я могу поспорить на разные политические темы, но считаю всё это довольно второстепенным относительно трёх этих вещей. Детские дома, дома-интернаты, дома престарелых, доступная среда для инвалидов. Вот что я хотел, чтобы за двадцать лет в нашей стране изменилось. А этого ничего не сделано и это проблема.

«Не взяли на Versus, потому что я инвалид». Diz Wheelz – про батлы, Ресторатора, Путина и Навального

А если представить, что Путин их решит, то в таком случае он вас устроит?

Нет, останутся проблемы другого масштаба. Я могу не разделять какие-то вещи, связанные с внутренней политикой. Меня тоже бесит, что уничтожен институт выборов. Я бы хотел, чтобы выборы в стране были свободными. Меня бесит, что отсутствует институт независимого суда. Мне не нравится, что масштаб власти силовиков с каждым днём всё увеличивается и увеличивается, а гражданские институты всё не формируются и не формируются. Мне это не нравится. 

Но Владимир Путин – легитимист. Он же конституцию не нарушал пока ни разу. Думаю, что в 24-м году он уйдёт. 

Но при всём сказанном вы не считаете себя оппозиционером?

Я библиотекарь.

То есть вы вне всего этого?

Нет, конечно, я не могу быть вне. Хорошо – я ни разу в своей жизни не голосовал за Владимира Путина. Вот мой выбор.

А Навальный вас чем не устраивает? Вы его часто критикуете.

Зловещая фигура. Не хочу об этом говорить, а то опять начнётся: «Вот, Солодников…». Я надеюсь, что он когда-нибудь согласится на интервью в «ещёнепознере». Я много раз писал Кире Ярмаш с предложением сделать интервью, где я мог бы задать все вопросы, которые у меня накопились. Но ответа нет. А мы бы с удовольствием сделали бы такой материал.

А в чём именно он зловещий?

Для меня это начинается на уровне первого впечатления. Это же важно. Вот я, когда смотрю на Алексея Навального, мне становится жутко. Просто жутко. Вот смотришь на Александра Николаевича Сокурова или Григория Алексеевича Явлинского – и испытываешь определённый спектр чувств. А когда смотришь на Алексея Анатольевича Навального, становится не по себе, честно говоря. 

Ещё меня категорически не устраивает его масштаб личности как интеллектуала. Я читал его программу предвыборную и считаю, что это просто издевательство над людьми, которые читают программы. Меня бесит его риторика, диктаторская совершенно. Он обращается с людьми как с толпой. Когда он выступает на митинге, то видит перед собой не народ в том смысле, в котором о нём говорил Иоселиани, не единомышленников, а толпу, которой он, значит, руководит. Меня это ужасного просто раздражает. 

Есть человек в современной России, который устроил бы вас как президент?

Григорий Алексеевич Явлинский. Хорошая фигура, на вой взгляд. Прохорова ещё. Я бы с удовольствием увидел в кресле президента России не политика, а, скажем, гуманитария. Человека масштаба Сокурова. То есть сложного, умного, тонкого и, самое главное, искренне любящего свой народ.

Ваш дом сейчас в Риге?

Дети живут в Риге постоянно, ходят в школу и в садик там. А наша жизнь с Катей разделена на три города, пропорционально по 33% времени – Рига, Петербург и Москва. 

А как вы успеваете?

Сложно. Мы стараемся, чтобы кто-то один был на работе, а кто-то один оставался с детьми. Я уезжаю – Катя с детьми, Катя уезжает – я с детьми. Бывает, что мы оба уезжаем, на те же «Диалоги» – тогда няня или дедушки/бабушки приезжают. Катя за это очень переживает, что иногда мало времени с детьми проводим. С другой стороны, работать, когда у тебя четверо-пятеро детей – это фантастика. Мы счастливые люди. Я всё время повторяю Кате, что не надо расстраиваться, и тот объём работы, которые мы выполняем, имея столько детей, сама эта возможность – счастье и чудо. 

А почему вы переехали? Это же всё осложняет.

Да. Но детей очень много, вещей очень много. Я пережил переезд из Петербурга в Ригу – это жуть. Упаковать 150 коробок вещей, не считая крупногабаритных. Катя давно хочет вернуться в Россию, я тоже не против. Но как только представлю себе переполох, связанный с переездом – снова беру паузу. 

У нас дети все маленькие. Представь, утром ты отвозишь двоих школу и двоих – в садик. В разное время всех четверых нужно ещё оттуда забрать. И развести после школы или садика в разные кружки, занятия, секции, танцы, бокс, футбол, бассейн. Эти перемещения с детьми в разные точки в разное время заканчивается к девяти вечера. Мы это делаем всё сами. В Риге мы это делаем пешком – просто бегаем, потому что город маленький. И всё успеваем. Успеть это всё сделать в Питере – х**шки! Вот поэтому я ещё говорю Кате: «Давай они подрастут, смогут сами ногами ходить в школы и кружки, тогда и можно переезжать». 

А переехали вы из-за истории с обысками в «Открытой библиотеки».

В целом накипело.

Но сейчас всё только хуже стало.

Да не, перестаньте. У меня другое ощущение. Может быть, меня самого это меньше касается, и я реже в этом участвую. Это Катя постоянно сидит на всех судах по делу «Седьмой студии» и так далее. Я тоже ходил на заседания по «московскому делу». В общем, не знаю – это же внутренне твоё ощущение. Я никогда не был эмигрантом и таковым себя не чувствовал. В Риге все говорят на русском, до Петербурга лететь минут 50. Нет во мне этого вот – «кровавый режим!» Я и кровавым его не считаю, положа руку на сердце. 

Но есть же вполне конкретные политические убийства.

Да, убийство Немцова – это ужасно. Но когда мы говорим «кровавый режим», то всегда имеем вполне конкретную отсылку к конкретному политическому этапу. Путин – не Сталин. Я искренне так считаю.

Соколов, Соррентино, новый Сапрыкин

В «ещёнепознере» вы постоянно спрашиваете собеседников об их любимой музыке, кино, книгах и так далее. Но многим интересно узнать и ваши вкусы. Предлагаю в конце интервью тезисно об этом поговорить. 

Давай, с удовольствием, наконец-то.

В программе вы много говорите об академической музыке. Но мне интересно узнать, что вы слушаете из современной – допустим, из вышедшего за последние 5-10 лет. 

Radiohead, Portishead…

Егор Крецан: Хах, ты прям весь 2019-й год собрал.

Ну, у Radiohead и Тома Йорка вполне крутые и свежие последние релизы. 

Нет, даже не последний релиз. In Rainbows я считаю лучший, вообще всех времён и народов. У Portishead все альбом грандиозные, особенно Third.

Слушай, мне было бы проще открыть плейлист и посмотреть. Но я скажу так: так как у меня много детей, я слушаю то, что хотят слушать они. А они слушают то, что и все дети в России – «Раздевайся, ложись, раз пришёл», «Все люди как люди, а я суперзвезда». Лиза очень любит военные песни советских лет. Гоша и Саша очень любят хип-хоп – Касту и Нойза. Короче говоря, в машине мы чаще всего слушаем весь хит-парад русского iTunes. 

А вы из новой русской музыки что слушаете?

Мегаполис, Леонид Федоров, Oxxxymiron. Когда вышел «Горгород», он мне очень понравился. А так чтобы из того, что сейчас выходит… Блин, не знаю, что произвело прям сильное впечатление.

Shortparis?

Shortparis я слушал две недели до интервью и неделю после. После интервью почти перестал слушать. Это слишком притягательная музыка. В своей деструктивности она слишком притягательна. Я, честно говоря, такого просто побаиваюсь. Но они бесконечно талантливые и замечательные абсолютно. 

Я слушаю все новые релизы, но не сказать, чтобы они мне прям очень нравились. Я в таком случае отдаю предпочтение Шуберту, Баху.

Давайте тогда к ним перейдём. Три небанальных имени классиков, которых должен услышать каждый? 

Рамо, Пёрселл, Глинка. 

Глинка? Его все знают.

Да, но его никто не слушает, кроме меня, ахах. Грандиозный композитор! Но его сейчас почти не издают и не ставят. Можно ещё сказать Бортнянский, но это уже будет совсем какой-то изъ**он. 

В открытом письме Серебренникову и в своих интервью вы очень часто обращаетесь к фильмам Паоло Соррентино. Почему? 

Очень люблю его, очень. Совпадение какое-то, химия. Я ничего не пересматриваю чаще, чем его картины. Особенно фильм «Молодость». Во-первых, я себя чувствую стариком, честно говоря, ахах. Может быть, не физически. Хотя и физически всё чаще, хах. Просто я зеркалюсь вот с этими персонажами – Харви Кейтелем, Кейном и даже с Гомбарделло из фильма «Великая красота».

Очень люблю его как режиссёра. Мне очень нравится, как он работает с музыкой. Многие считают его кино вульгарно красивым, но для меня это просто красивое. Я, честно говоря, соскучился по красивой картинке, красивым городам, красивым людям. И всё это Соррентино мне даёт. Я очень люблю фильм «Изумительный». Очень нравятся «Последствия любви», «Молодость», «Великая красота». И «Молодого папу» очень люблю, конечно. 

Какие ещё режиссёры с вами так же резонируют?

Ханеке, в первую очередь. Максимально регулярно его пересматриваю. «Любовь», «Белая лента», «Пианистка», «Скрытое». Грандиозный режиссёр! Грандиозный по своему интеллектуальному масштабу. Никто сегодня в этом смысле до него не дотягивается. Кроме, пожалуй, наших соотечественников. 

Я имею в виду Александра Николаевича Сокурова, в первую очередь. Я – ученик Сокурова. В каком-то смысле я себя больше ощущаю учеником, чем, наверное, те ребята, которые у него учились в Нальчике. Он для меня как личность и как человек сделал очень много. Не могу ни с кем его сопоставить. В этическом и эстетическом мире он для меня абсолютная величина.

А карьерно он вам как-то помогал?

Знаешь, он сыграл очень важную роль в моей судьбе. Я, когда преподавал в колледже, всё время думал: «Б**, почему мы постоянно находимся на обочине этой жизни интеллектуальной? Хрен с ним, мы колледж простой, у нас учатся простые ребята! Но мы заслуживаем того, чтобы условно как-то вписаться в культурный контекст».

Я сидел на каком-то сайте, нашёл почту Сокурова, набрался наглости и наобум, сидя в Павловске, написал ему письмо: «Александр Николаевич, мы всеми забыты, но мы так любим и ценим ваше творчество! Приезжайте, пожалуйста, в наш колледж». И он мне ответил! А спустя три или четыре месяца он нашёл время и приехал в колледж. Мы так и познакомились.

А спустя некоторое время, мне позвонила его помощница. Александр Николаевич же что-то делал для 100ТВ и там готовили какую-то программу про учёбу, студентов и так далее. Он вспомнил про меня и пригласил на канал. Пришёл туда сначала как гость, а потом меня пригласили туда ведущим в одну программу. Короче говоря, я как-то зацепился за канал 100ТВ, где началась моя работа телевизионная. Телик мне дал очень много знакомств в итоге.

В этом смысле он сыграл решающую роль. Но ещё больше на меня повлияли его картины. «Русский ковчег» просто перевернул меня по-человечески, с пяток на макушку.

А какие ещё фильмы на вас оказывали сопоставимое впечатление?

«Зеркало», «Белая лента», «Великая красота». Ну, хорошо – «Нелюбовь».

«Нелюбовь»?

Я не мог с кресла в зале встать, когда посмотрел эту картину. Я просто не мог встать, у меня ноги онемели. Великий фильм, чтобы там кто ни говорил. «Изгнание» тоже очень люблю. А меньше всего у Звягинцева мне нравится фильм «Левиафан».

Давайте теперь по тому же принципу: три незаезженных имени режиссёров, фильмы которых должен увидеть каждый.

А те, которых уже называл, не подходят?

Они все довольно известные.

Ну, хорошо. Аскольдов – режиссёр одного фильма «Комиссар». Великий фильм! Причём Аскольдов умер три или четыре года назад. Этот человек снял одну картину, которая пролежала тридцать лет на полке. В главных ролях там Нона Мордюкова и Ролан Быков. П***ц какое кино! Кино масштаба Германа и Сокурова.

Могу назвать кого-нибудь из старых итальянцев, но ты опять скажешь, что они все заезженные. Фильм Висконти «Смерть в Венеции» – вышак. Почаще бы его тоже всем пересматривать, чтобы в себя приходить.

Кого бы ещё назвать? Все остальные не то, чтобы так же сильно меня потрясли. Хорошо, я назову Сашу Золотухина и его картину «Мальчик русский». Грандиозное кино, для дебюта вообще что-то невероятное. Он один из учеников Сокурова.

А вы согласны с тем, что современное русское кино в кризисе?

Если мы говорим о большом кино, то оно, конечно, в чудовищном состоянии. Это то, о чём постоянно говорит Сокуров, повторяя, что институт дебюта в стране разрушен. Государство денег на дебюты почти не даёт – вот большая проблема. 

А в остальном… Ну, мы живём при Сокурове, Звягинцеве, Серебренникове, Хлебникове. Они все снимают разное кино. Не все страны такого заслуживают. Вот в Италии мы назовём, наверное, трёх режиссёров: Гарроне, Соррентино и до сих пор ещё снимает Торнаторе. Мы в этом плане счастливчики, но института дебюта просто нет. Вот, «Мальчик русский», отличное кино, а проката нет. А сколько таких ребят-дебютантов в стране? 

Почему русское кино в жопе

Давайте о вашей любимой теме – книгах. Глупый вопрос: пять книг, которые должен прочесть каждый.

«Лекции о Прусте» Мамардашвили и сам Пруст «В поисках утраченного времени» – все семь томов. 

Довлатов, Бродский, Пушкин, Платонов. Столько имён! Сотни. Не знаю, как выбрать пять книг. 

Я могу назвать так – у меня есть три любимых русских романа: «Война и мир» Льва Николаевича Толстого, «Доктор Живаго» Бориса Леонидовича Пастернака» и «Даниэль Штайн, переводчик» Людмилы Евгеньевны Улицкой. 

Вам не кажется, что чтение сейчас отходит на второй план, потому что все в основном смотрят сериалы и фильмы?

Знаешь, я в армии сопротивления. Я не чувствую себя в наступающей армии сериального зрителя. Она, конечно, берёт город за городом и страну за страной. Но сериалы я смотрю редко очень, избирательно. «Молодого Папу» жду, посмотрел сериалы Бориса Хлебникова «Обычная женщина» и «Шторм», смотрел «Звоните ДиКаприо» Крыжовникова. Из зарубежных сериалов «Родину» смотрел, американский вариант. «Доктора Хауса», как и все, когда-то смотрел, «Шерлока». С детьми, естественно, The Stranger Things смотрю. 

В вашей программе ещё ни разу не было художников. Планируете кого-то приглашать?

Сложный вопрос. Найти бы этого большого художника. Боюсь, сейчас нет человека, за которым я бы следил сегодня. Всё-таки вся любовь она туда – столетиям ранее.

Вся моя последняя любовь в живописи – это весь XIX век: Венецианов, Тропинин, Поленов, Репин. Конечно, конец XIX и начало XX века – Коровин, Серов. Сейчас прочитал огромную биографию Дягилева и, конечно, влюбился во всех, с кем он работал. 

А вообще главная моя любовь в живописи – это Ренессанс. В первую очередь, итальянский Ренессанс: Монтенья, Пьеро делла Франческа, Фра Беато Анджелико, Микеланджело, Леонардо. В этом случае я не буду оригинален. Действительно люблю итальянское искусство и Италию очень люблю. 

Какие произведения искусства вызывали у вас наиболее сильный всплеск эмоций и слёзы?

Рим как город. Сикстинская капелла. Галерея Боргезе. Любая картина Леонардо, скульптура Бернини. Иль-Джизу. Рим в этом смысле тебя каждую секунду заставляет остановиться и переживать этот опыт. 

В театре так случилось у меня на двух спектаклях Алвиса Херманиса «Барышников/Бродский» и «Рассказы Шукшина». На спектакле «Рассказы Шукшина» я, как и на фильме «Нелюбовь», выйти из зала не мог! Мне, честно говоря, в какой-то момент просто стыдно стало там сидеть. Я сижу и реву! Потому что это про меня, вот вся моя жизнь, на этой сцене. Ну и два гениальных артиста: Миронов и Хаматова, для которых этот спектакль просто счастье и чудо какое-то. 

Игорь Банников из «Афиши» назвал вас «Юрием Сапрыкиным для текущего поколения». А вы сами ощущаете себя в таком статусе?

Для меня это слишком громкое звание. Я к Юре отношусь с огромным уважением. Мне кажется, никто в нашем поколении не умеет так точно складывать буковки в слова и слова в предложения, как это делает Юра. Он грандиозно формулирует важные вещи, которые ты сам у себя в голове не можешь сложить во фразу. 

Я бы не переоценивал значение журнала «Афиша» в истории нашей страны. Мне кажется, что Юра сам по себе, как личность, больше, чем журнал «Афиша», даже больше, чем проект «Полка». Я мечтаю когда-нибудь у себя в руках увидеть книгу, написанную Юрой Сапрыкиным. И мечтал бы когда-нибудь снова стать студентом и прослушать курс лекций от него. Юра Сапрыкин грандиозный, я до него не дотягиваю.

Но здесь Сапрыкин подразумевается как статус – публичный интеллектуал, который влияет на поколение.

Количество людей, которые подходят на улице, после появления программы «ещёнепознер» выросло в геометрической прогрессии – это правда, да. Это чрезвычайно приятно, но у меня нет ничего мессианского. Я всего лишь человек, который хочет доказать себе и людям, которые смотрят «непознера», что чудо существует. Понимаешь? В нашем мире есть место чуду. Всё. На этом точка. 

Загрузка...