В ноябре прошлого года на «Палаче» вышло интервью с девушкой, которая лежала в психушке и вела Telegram-канал «Время охерительных историй».

Спустя девять месяцев мы снова списались и поговорили о самом важном: психах, воровстве, суровой терапии и даже книге, которую автор канала презентует ближе к концу осени.

В январе тебя выпустили из дурки. Почему?

Ну, не всю же жизнь в дурке-то провести. Пошел третий месяц лечения, наблюдалась стабильность в состоянии, полностью исчезли галлюцинации, бредовые идеи и мысли о суициде. Скачков настроения практически не случались, а я, в принципе, проявляла большую активность и стремление вернуться в социум. К тому же, организм привык к новой схеме лекарств, и в целом все было неплохо.

Как ты сейчас живешь? Чем занимаешься?

Первые несколько месяцев после освобождения я приходила в себя, анализировала свое новое состояние, пыталась понять, как жить на таблетках (признаться честно, так и не поняла).

Потихоньку начала искать работу, и вот где-то с апреля стабильно работаю в офисе с ослабленным графиком (4,5 дня в неделю, чтобы можно было перезагрузиться и сходить к психотерапевту не на выходных). Работаю, как и раньше, SMM-менеджером, веду проектики. Дописала книгу обо всех приключениях в психушке и о том, как живется с ментальными заболеваниями. Вношу последние правки.

Как сама оцениваешь: ты вылечилась?

Я вылечилась от депрессии и поняла, как с ней бороться. Что до пограничного расстройства личности, то тут у меня впереди еще лет шесть, если верить статистике, активной психотерапии, чтобы добиться ощутимого результата. Но я уже чувствую, что становится легче. По крайне мере, я знаю, что я на верном пути.

Вспомни свой самый счастливый день в этом заведении.

Самый счастливый день в дурке – это когда ты не просыпаешься от собственного крика и не засыпаешь в слезах. Были вечера, когда мы с пациентками собирались дружной компанией, смотрели 2х2, ели вкусную еду, которую нам передали родители и друзья.

В такие моменты казалось, что ты просто пришел в гости к подруге и у вас обычная пижамная вечеринка. Было забавно, когда девочки смогли пронести пару бутылок вина (правда, лично я не пила), и нам приходилось использовать всю свою смекалку и применять навыки шпионов, чтобы санитарки нас не вычислили.

Но есть еще одна история, о которой до сих пор часто вспоминаю.

Был обычный серый день, когда внезапно в коридоре послышалась музыка. Это был не привычный Басков из телевизора, не начало вечернего шоу и даже не репортаж с места событий. Это было пианино.

Словно очарованные Гамельнским крысоловом, психи выглядывали из своих палат и шли на звук.

В зоне общего отдыха новенькая девочка оживляла инструмент. На моей памяти, к нему до этого никто, кроме пыли и тряпки, не прикасался. Мы сгрудились вокруг и молча слушали, боясь спугнуть. Но вскоре музыка прекратилась, девушка закрыла крышку пианино и грустно вздохнула:

— Пианино не расстроено, оно плачет навзрыд.

Вся ситуация казалась настолько театральной, что большая часть психов почувствовала себя неуютно и поспешила обратно в палаты. Я же пыталась уговорить девушку поиграть еще. Неожиданно она взяла меня за руки и уже собралась что-то сказать, как сбилась и произнесла другое:

— У тебя такие ладошки холодные.
— Да у меня всегда так, — ответила я, а девушка начала согревать их своим дыханием.
— Это все от сердца. Оно у тебя очень горячее.

Мне было неловко от такой близости с незнакомым человеком, и я прикидывала различные планы побега. Но девушка сама оставила в покое мои руки и спросила:

— Я тебе мешала сегодня спать? Прости.
— Что? Нет, я тебя впервые вижу.
— Я кричала ночью.
— Не слышала, меня рвало всю ночь, — призналась я.
— А у меня был медицинский нервоз.

Я не знаю, что это за нервоз такой и существует ли он вообще, но пианино мы больше не слышали. Позже я узнала, что через три дня Юлю (так ее звали) перевели в другую, более строгую психушку. Но мне этот день запомнился очень отчетливо и подарил такие положительные эмоции, что, пожалуй, его смело можно назвать одним из самых счастливых в том заведении.

Теперь вспомни свой самый тяжелый день в психушке.

Тяжелее всего было, когда первые таблетки начали давать побочные эффекты. Я блевала, запор чередовался с диареей, тремор не позволял управлять телефоном, зрение терялось, мышцы сводило.

Да и просто иногда было очень тяжело, когда силы бороться покидали и казалось, что впереди пучина безысходности.

После выхода из психушки тебе еще хотелось на кого-нибудь наброситься? Или покончить жизнь самоубийством?

Наброситься – нет. А вот пару раз покончить с собой очень даже хотелось, но я поборола эти состояния.

Расскажи про воровство в психушке.

Это покажется странным, но воровали в психушке не больные, а персонал. Случалось это регулярно и подкреплялось «правилами» больницы.

По мере возможностей пациенты старались есть еду, которую им привозили из дома или которую удавалось купить в магазине неподалеку, когда отпускали погулять. Естественно, дозволялось приносить не всякую еду и список запрещенных продуктов был велик (яйца, паштеты; продукция с рыбой и мясом; кондитерские изделия с заварным кремом; бутерброды с колбасой и рыбой; кофе, чипсы, квас, газированные напитки; молоко, кефир, творог, сыр; блюда домашнего приготовления, фастфуд – все было запрещено).

Скоропортящиеся продукты со вскрытой упаковкой следовало употребить в течение 12 часов, после чего санитарка имела право отправить эту еду в утиль или присвоить себе. Так что если на ужин ты открыл пачку сыра, велика вероятность, что на завтрак ты его уже не найдешь.

Почти каждую ночь санитарки устраивали рейдерские захваты продуктов. За тем, что ты проносишь в сумках в отделение, не особо следили, и мы часто баловали себя запрещенкой. Но зачастую, открыв свой пакет в холодильнике, мы могли не досчитаться доброй половины продуктов. Санитарки тщательно проверяли каждую полку и забирали себе все из списка недозволенного, чтобы побыстрее съесть. Бороться с этим было невозможно. Написано же в правилах – не приносить. Вот и пеняйте на себя. Да, санитарки добродушно разрешали проносить практически любую еду, но лишь за тем, чтобы съесть ее самим. Так мы, не желая того, каждый день устраивали пир персоналу.

Но с едой дело было привычным. Происходили намного более неприятные ситуации. Например, после того, как меня перевели в палату с отдельным душем, ночью туда прокралась санитарка и взяла мой гель для душа (я купила его в LUSH и очень ему радовалась). Мне удалось поймать ее с поличным, буквально за руку. Был скандал, какие-то абсурдные отмазки, разговор с начальством. Но это ничем не закончилось. Все знали, что эта санитарка рыскает по тумбочкам и полкам пациентов, но это никак не мешало ей продолжать работать в больнице.

Ах да, еще регулярно пропадали трусы с сушки для белья. Но тут я уже не знаю, кто и с какой целью присваивал их себе.

Сколько ты провела без секса?

В первый домашний отпуск меня отпустили примерно через полтора месяца лечения, тогда и был первый секс с момента заключения.

Ты рассказывала про парня, который уверял, что через него говорит Аллах. А были еще какие-то жесткие ребята с отклонениями?

В психушке все – жесткие ребята с отклонениями. Если говорить о чем-то таком ярком, то мне больше всего запомнилась моя соседка Оля (имя изменено).

Ей 41 год, она высокая, свои серо-коричневые волосы ниже плеч она всегда собирала в не самый аккуратный хвост. Она носила шерстяную безрукавку и джинсы клеш. Просыпалась она всегда раньше всех и, как говорила моя вторая соседка, начинала шароебиться. Оля – тот человек, который вечно стреляет сигареты и чья речь настолько невнятна и надоедлива, что легче отдать свою последнюю сигарету, нежели пытаться достучаться до ее совести. У Оли шизофрения.

Несколько раз в неделю врачи уводили Олю на ЭСТ (электросудорожная терапия, это та процедура, которую проводили в «Пролетая над гнездом кукушки», только сейчас ее делают несколько по-другому) и приводили немного другого человека.

Каждый раз она удивлялась мне и спрашивала, что я делаю в ее палате. Раз за разом я терпеливо объясняла, что мы уже давненько живем вместе, и Оля успокаивалась. Она делала вид, что узнала меня, называла рандомным именем и ложилась спать (после ЭСТ пациенты испытывают проблемы с памятью, которые вскоре проходят).

Пройдя терапию, Оля забывала всякие мелочи. Например, она пугалась бананов, которые ей приносил отец. Она утверждала, что это не ее тумбочка, ведь на ней чужие фрукты. После третьего такого припадка, я и вторая соседка начали эти бананы несчастные от нее прятать и возвращать, когда Оля приходила в себя. Но ЭСТ Оле явно шло на пользу, после каждого сеанса за ее мыслью становилось все легче уследить, а свои просьбы она выражала все более логично.

Оля никогда не вдавалась в подробности своей болезни – знаю лишь то, что она начала свое лечение в этой больнице еще в подростковом возрасте. Раз в год, в период обострения, Оля ложится в психушку. То есть она частый гость этого заведения уже лет 35.

Оля никогда не помнила ничьих имен, но с первого раза запоминала, какие сигареты ты куришь, и раз 6 в день подходила к тебе с определенным вопросом:

– Дай, пожалуйста, свою ментоловую сигаретку, очень хочется попробовать.

Мои доводы о том, что за последние два дня она у тебя уже так пачку попробовала, уходили мимо Оли куда-то в небытие. И раз за разом я проигрывала этот бой, и давала сигарету, несмотря на то, что у нее были свои.

Оля очень любознательная и постоянно что-то спрашивала. Спектр ее интересов безграничен и абсурден:

— Я сегодня храпела, слышь?
— Мне кажется, у меня не менструация, а кровотечение, слышь?
— Я бы сегодня картошку фри съела, слышь?
— Я сегодня меньше курю, слышь?
— У нас тут зеркало всегда было, слышь?
— У меня палец на ноге не растет там, где должен расти, слышь?

И нельзя было оставить ни один вопрос без ответа, если он заканчивается на это «слышь», иначе будешь обречен на его повторение из раза в раз, до тех пор, пока Оля не получит хотя бы какой-нибудь ответ.

Еще Оля полна ритуалов. Особенно странно она чистит зубы. В йоге есть поза дерева, когда стоишь на одной ноге, поставив ступню второй себе на бедро. Именно в такой позе она выдавливала на щетку пасту, а затем, не выключив воду, шла к своей кровати, садилась и только тогда приступала к чистке. Закончив, она возвращалась к раковине, вновь вставала в позу дерева и продолжала умывание. И так два раза в день. Ритуал не изменялся.

Самое жуткое в истории Оли я узнала как-то раз в комнате посещений. Рядом с Олей сидела ее сестра-близнец. Она была точно такая же, с точно таким же диагнозом и симптомами.

Ты упомянула ЭСТ. Это что, та самая процедура, после которой пациенты в «Пролетая над гнездом кукушки» становились овощами? Ее до сих пор делают в России?

К электросудорожной терапии в России прибегают только в самых крайних случаях. А вот в Европе и США ЭСТ является одним из самых действенных и распространенных способов лечения не только депрессии, но даже таких бытовых проблем, как ПМС у женщин. ЭСТ обладает минимальными побочными свойствами и грозит лишь частичной потерей памяти. Обычно «выпадает» день самой процедуры. В отличие от «Пролетая над гнездом кукушки», нас в больнице ЭСТ не пугали, пациенты хоть и с небольшим содроганием, но шли добровольно на процедуры, предварительно дав письменное согласие.

ЭСТ уже давно не является карательной процедурой – она не нацелена на то, чтобы сделать из пациента овоща, запугать или сотворить еще что-нибудь стремное. Когда пациент на протяжении длительного времени получает психофармакотерапию, он может в какой-то момент стать резистентным.

То есть лекарства в тех дозировках, которые раньше были эффективными, перестают работать. Когда я докопалась до своего врача по поводу ЭСТ, она объяснила это так: представим, что рецептор в головном мозге – это гвоздик, шляпка которого – мишень для действия препарата. В ряде случаев (при длительном лечении, повторных состояниях) эта шляпка припылена различными остатками лекарств – лишний слой не дает возможности лекарству начать действовать.

В других случаях эта шляпка чистая, но в связи с особенностями организма она не может быть мишенью, то есть не может взаимодействовать с лекарством (резистентность). Во всех этих случаях ЭСТ – тот самый механизм, который, с одной стороны, сбрасывает со шляпки все лишнее, с другой – активизирует работу рецептора, бьет по этому гвоздику.

По сути, ЭСТ – это контролируемый эпилептический припадок продолжительностью от 30 до 90 секунд. Но никакого «Пролетая над гнездом кукушки» уже нет: используются современные методики анестезии, вводят миорелаксанты (чтобы не повредить мышцы, связки, сухожилия), никаких болезненных ощущений во время процедуры пациент не испытывает. В принципе, ЭСТ вообще не стоит бояться, так как она чаще всего либо помогает, либо проходит незаметно в рамках болезненного состояния.

Сейчас у тебя на канале 3500 человек. Тебе интересно вести его после выхода из клиники?

Определенно, не так интересно как раньше. Мои охерительные истории уже не столь регулярны. Но иногда происходит что-то из ряда вон или я вспоминаю какой-то случай из дурки и кидаю на канал дозу эпичности. Но зато канал продолжает нести пользу мне и людям. Я могу высказаться, проанализировать свое состояние, проследить динамику по публикациям. Иногда делюсь с подписчиками полезной информацией, статьями, каналами.

Ты упоминала, что написала книгу. О чем она, когда выйдет?

Еще когда я лежала в дурке, а мой канал уже набрал популярность, на меня вышла редактор издательства АСТ и предложила написать мне книгу на основе записей в канале.

Я согласилась, но решила, что такое чтиво будет немного плоским и не особо интересным, но потом придумала, как из этой истории сделать полноценную книгу. Я описала весь свой опыт, взяла около 20 интервью у пациентов, плотно посотрудничала с врачами и вот написала книгу «Психические расстройства и головы, которые в них обитают».

Это будет моя личная история, подкрепленная комментариями психиатра и психотерапевта, которые доходчиво объясняют медицинские аспекты. Помимо раскрытия темы психических расстройств, в книге не обошлось без трэшака и пикантных подробностей. Выйдет во всех книжных ближе к концу осени.


Подписывайтесь на Telegram-канал «Палача» – там круче, чем на сайте

Подписывайтесь на группу «Палача» во «ВКонтакте» – там нет рекламы.